Дождь в тот день был противный — мелкий, липкий, портящий настроение и без того напряжённое. Она сидела на заднем сиденье автомобиля, просматривая сообщения на планшете и мысленно прокручивая предстоящую встречу, от которой зависел многомиллионный контракт. На ней был идеально белый костюм — безупречный, дорогой, символ того, как далеко она ушла от прошлого. Белый цвет она выбирала редко, но сегодня он казался уместным: чистый, холодный, недосягаемый.
Машина притормозила у светофора, и в тот же миг что-то тёмное с силой ударило по двери. Грязная вода взметнулась вверх и залила бок машины. А затем — её костюм.
Она замерла.
Потом резко подняла голову.
— Остановите машину, — сказала она холодно.
Водитель даже не стал спорить. Машина остановилась, и она вышла под дождь, чувствуя, как ярость поднимается волной. Белая ткань была безнадёжно испорчена — тёмные разводы, грязь, следы чьей-то неосторожности. Она уже собиралась сказать всё, что обычно говорят люди с властью и деньгами тем, кто «не смотрит по сторонам», как вдруг увидела его.
Мальчик стоял в нескольких шагах, испуганный, мокрый, с рюкзаком за спиной. Он явно не собирался никого обливать — просто бежал, поскользнулся, задел лужу. Он смотрел на неё снизу вверх, ожидая крика, обвинений, наказания.
Она уже открыла рот.
И в этот момент её взгляд упал на его запястье.
На тонкой детской руке, чуть выше ладони, была метка. Небольшой шрам в форме полумесяца — старый, аккуратный, слишком узнаваемый. Мир словно качнулся. Шум дождя отступил. Машины, люди, улица — всё исчезло.
Эту метку она знала.
Много лет назад, в другой жизни, в другом городе, она держала на руках младенца с таким же шрамом. Тогда она была никем — испуганной, одинокой, без денег и будущего. Она помнила ту ночь, больницу, запах антисептика, и врача, который сказал, что ребёнка нужно срочно оперировать, иначе он не выживет. Она подписывала бумаги дрожащей рукой, понимая, что не сможет дать ему ничего — ни дома, ни безопасности. Только жизнь.
Она отказалась от него.
Оставила, как ей казалось, в лучшем месте, чем её собственные руки.
И вот теперь этот шрам смотрел на неё из настоящего.
Она медленно опустила взгляд, уже не видя грязи на костюме. Гнев исчез так же резко, как и появился. Она присела, чтобы быть с мальчиком на одном уровне, и впервые за много лет почувствовала, как подступает страх — не за себя, а за то, что правда может быть слишком близко.
— Как тебя зовут? — спросила она тихо.
Мальчик ответил. Имя ударило больнее шрама. Оно было тем самым, которое она когда-то написала в документах, прежде чем поставить подпись и уйти, не оборачиваясь.
Она поняла: это не случайность.
Это был бумеранг.
В тот день она не поехала на встречу. Белый костюм так и остался испорченным. Но впервые за много лет она не пыталась его спасти. Потому что есть пятна, которые ничего не значат — и есть метки, которые возвращают прошлое, когда ты уже решил, что оно никогда тебя не найдёт.
