Меня зовут Эвелин, и когда люди слышат, что мне сорок, они обычно кивают с тем самым пониманием, за которым прячутся привычные ожидания: у такой женщины уже должна быть устоявшаяся жизнь, дом с запахом кофе по утрам, человек рядом, который знает твои слабости и всё равно остаётся, история за плечами, в которой были ошибки, но были и победы.
У меня тоже была история, только она целиком помещалась в двухкомнатной квартире на окраине города, где окна выходили во двор с вечно мокрым асфальтом, а воздух был пропитан запахом валерьянки, чая и несбывшихся надежд.
Сорок лет я жила рядом с матерью, Маргарет Энн, и это соседство не имело ничего общего с заботой взрослого человека о пожилом родственнике. Мы существовали как одно целое, как будто границы между мной и ею растворились задолго до того, как я поняла, что вообще могут существовать какие-то границы. Мы просыпались почти одновременно, завтракали за одним столом, обсуждали одни и те же сериалы, одни и те же новости, одних и тех же людей, которых почти не было в нашей жизни. Вечером мы снова садились рядом, и казалось, что если кто-то из нас исчезнет, вторая просто перестанет дышать.
Иногда она смотрела на меня с той особенной нежностью, от которой внутри поднималась странная тревога, и говорила тихим, ласковым голосом:
— Эви, если у тебя никогда не сложится с мужчинами, это ведь не беда, правда? Мы с тобой справимся сами. Я буду рядом всегда. Представь, какие мы будем старушки — две, в клетчатых пледах, сидим на лавочке, кормим голубей, и нам больше никто не нужен.
Она улыбалась, и я кивала, потому что не знала, что ещё можно сделать, кроме как согласиться. В тот момент это казалось заботой, почти романтичной картинкой, обещанием безопасности. Только позже я поняла, что в этих словах не было любви, там была привязь, тугая, невидимая, затягивающаяся каждый год всё сильнее.
Мой первый парень исчез так быстро, что я даже не успела толком осознать, что произошло. Он пришёл к нам домой, смущённый, с цветами, и мама встретила его холодным взглядом, от которого в комнате будто упала температура. Она задавала вопросы, не повышая голоса, но каждый из них звучал как приговор. Где он работает, сколько зарабатывает, почему до сих пор не женат, какие у него планы, и самое главное — что он вообще может мне дать. После этого он больше не звонил.
Потом были другие попытки, редкие, неуверенные, и каждый раз всё повторялось, словно по одному сценарию. Мужчины чувствовали, что между мной и матерью стоит стена, через которую невозможно пройти, и уходили. Со временем я перестала стараться. Внутри поселилась усталость, а вместе с ней странное облегчение. Роль вечной дочери оказалась простой и понятной. Работа школьного секретаря, цифры, отчёты, одинаковые дни, вечера с чаем и печеньем, и ощущение, что жизнь будто бы поставили на паузу, но нажать кнопку «пуск» всё равно страшно.
Так продолжалось до тех пор, пока в моей жизни не появился Эдвард.
Мы познакомились на родительском собрании, где он сидел в углу класса, высокий, молчаливый, с усталым взглядом человека, который привык держать всё внутри. Его племянник учился в нашей школе, и Эдвард пришёл вместо сестры. Он не делал ничего особенного, не говорил громких слов, но смотрел на меня так, будто видел не функцию, не приложение к чьей-то жизни, а женщину. Он взял мою сумку, когда мы выходили из школы, аккуратно заправил выбившуюся прядь волос за ухо, и от этого простого жеста у меня перехватило дыхание.
Страх пришёл первым, потом сомнение, а уже за ними — чувство, от которого я давно отвыкла, почти забыла его вкус. Мы встречались украдкой, как подростки, я постоянно оглядывалась, ловила себя на мысли, что боюсь быть увиденной, осуждённой, возвращённой назад. Но рядом с ним я вдруг ощущала себя живой.
Однажды вечером он сказал, не глядя на меня, словно боялся услышать отказ:
— Эви, я хочу, чтобы ты была моей женой. Я не обещаю лёгкой жизни, но я хочу делить её с тобой. Я хочу дом, семью, ребёнка, который будет похож на тебя.
Я не сразу поверила этим словам. Они звучали как что-то из другой реальности, не про меня. Но весной, когда воздух был полон запаха сырой земли и новой жизни, я решилась. Я принесла эту новость домой, как несут что-то хрупкое, боясь уронить.
— Мама, — сказала я, наливая ей чай, стараясь говорить спокойно, — я выхожу замуж. Я буду приезжать, ты не останешься одна.
Она резко поставила чашку, чай пролился на скатерть, и я навсегда запомнила её взгляд в тот момент. Не удивление, не радость, а чистый, почти детский ужас.
— Ты сошла с ума? — её голос дрожал. — Зачем тебе это? Мужчины всегда уходят. Ты хочешь бросить меня одну? В старости?
Она схватилась за грудь и опустилась в кресло, и всё внутри меня сжалось от паники. Таблетки, скорая, ночь у её кровати, её тяжёлое дыхание. Только потом я поняла, что это было началом долгого спектакля, в котором мне отвели роль виноватой.
Каждый день приносил новые слова, острые, как иглы.
Что я неблагодарная.
Что я променяла мать на чужого человека.
Что он обязательно меня бросит, и тогда я приползу обратно, но будет поздно.
Эдвард держался месяц. Потом однажды сказал тихо, но твёрдо:
— Я не могу так. Либо мы строим жизнь вместе, либо я ухожу. Я люблю тебя, но жить втроём с твоей матерью, даже когда её нет рядом, я не смогу.
Я ушла ночью, почти бегством, в халате и с маленьким рюкзаком, потому что мои вещи были спрятаны, а я не могла больше дышать в том доме. Эдвард накормил меня горячим супом, обнял, и мы начали нашу жизнь, неровную, сложную, далёкую от сказки. Он бывал груб, замкнут, иногда приходил поздно, иногда с бутылкой в руках, раздражался по пустякам, а я плакала в подушку, чувствуя, как внутри меня борются любовь и вина.
Мама не звонила. Она рассказывала знакомым, что у неё скачет давление, что дочь её предала, бросила умирать в одиночестве. Эти слова доходили до меня, как эхо, и каждую ночь я слышала её голос у себя в голове, видела её стоящей у окна, ждущей. Я скучала. Я корила себя. Я думала о возвращении.
Эдвард сказал однажды, просто, без пафоса:
— Пусть она переедет к нам. Если тебе так будет легче.
И я поняла, что свобода без внутреннего мира может быть невыносимой, а самый страшный побег — тот, после которого ты продолжаешь любить тех, от кого ушёл.
