Котлеты пахли подгоревшим жиром и чем-то ещё, почти неуловимым, похожим на конец. Я достала противень из духовки, поставила его на плиту и уже хотела прикрыть фольгой, чтобы они дошли, когда услышала голос мужа — ровный, спокойный, слишком спокойный для слов, которые он произнёс.
— Ты испортилась. Я больше не хочу с тобой жить. Я подаю на развод.
Он сказал это так, будто комментировал прогноз погоды или цену на коммуналку. Без злости, без надрыва, без колебаний. Просто констатация факта. Я застыла с лопаткой в руке и вдруг заметила, как на подоконнике наклонился старый кактус, вытянувшийся к свету, словно он тоже услышал приговор и теперь молча соглашался с ним. Мне сорок семь лет. Мы с Андреем прожили вместе почти двадцать. Наш сын давно учится в другом городе. Ипотека почти выплачена. И вдруг — «испортилась».
Мир не рухнул. Он просто обесцветился. Как старый телевизор, внезапно переключившийся в чёрно-белый режим. Я смотрела на котлеты и думала о том, что иногда еду ещё можно спасти, если вовремя заметить подгоревший край, а иногда — уже нет, и странно, что в такие моменты сознание цепляется за бытовые мелочи, будто они способны удержать реальность от окончательного распада.
Последние месяцы мы жили как два человека, случайно оказавшиеся под одной крышей. Он задерживался на работе, объясняя всё отчётами и новым руководством. Я уходила в цифры, таблицы, отчёты, а вечерами разговаривала с кошкой и машинально раскладывала по полкам то, что давно не требовало порядка. Мы почти не говорили. Наши диалоги сводились к коротким просьбам и взаимным упрёкам, лишённым эмоций. Я уже тогда чувствовала, что мы больше не семья, а соседи, которые вежливо терпят присутствие друг друга.
Сын звонил редко. Просил денег. Иногда рассказывал о сессии. Летом обещал приехать, но каждый раз что-то срывалось: то погода, то усталость Андрея, то внезапные дела. Я ловила себя на мысли, что мы разучились быть вместе, и эта мысль пугала, но я старательно отталкивала её, потому что слишком страшно было признать правду.
Фраза «ты испортилась» не возникла внезапно. Она зрела давно. Когда в ванной засорилась раковина, я вызвала сантехника, а Андрей раздражённо бросил, что это «мужское дело» и я снова лезу не туда. Когда соседка по лестничной клетке с наивным любопытством спросила, как мы отметили годовщину, а мы с Андреем переглянулись и поняли, что забыли о ней оба. Когда он всё чаще смотрел сквозь меня, будто я стала частью интерьера, к которому давно привыкли и перестали замечать.
Ночью я не пошла в спальню. Легла на старый диван, где раньше мы вместе смотрели сериалы, смеялись, спорили, обсуждали героев. Кошка устроилась у моих ног и тихо мурлыкала, словно пыталась убедить меня, что я ещё жива. Я почти не спала. Утром включила кофеварку и поймала себя на мысли, что чувствую себя товаром с истёкшим сроком годности, который забыли выбросить.
Я позвонила сыну.
— Антуан, папа хочет развода.
Он молчал несколько секунд, и в этой паузе было больше понимания, чем в любом утешении.
— Мам, я давно это чувствовал. Если тебе будет тяжело, я рядом. Только не позволяй ему унижать тебя.
Его голос был спокойным, взрослым, и в этот момент я впервые за долгое время почувствовала не только боль, но и странную гордость.
На следующий день позвонила его мать. Она не спрашивала, как я себя чувствую. Она сразу перешла к обвинениям.
— В таком возрасте семьи не разрушают просто так. Значит, ты что-то упустила. Мужчине нужно внимание, покой, забота.
Я слушала и понимала, что для неё я всегда буду виноватой, потому что так проще, чем признать, что её сын способен уйти, не оглядываясь.
Мы поговорили с Андреем через несколько дней. За кухонным столом, покрытым старой скатертью, под молчаливые часы, которые давно остановились.
— Я всё решил, — сказал он, не поднимая глаз. — Чувств нет. Давай без скандалов. Квартиру делим. Я съеду.
Он говорил спокойно, деловито, будто обсуждал сделку. Я смотрела на его руки и вдруг поняла, что не чувствую ненависти. Только усталость и странное облегчение, словно с меня сняли тяжёлый груз, который я слишком долго несла, не задавая вопросов.
— Хорошо, — ответила я. — Значит, так.
На следующий день я поехала к маме. Она обняла меня молча, налила чай в старый стакан с цветами и спросила, почти шёпотом:
— Может, ещё помиритесь?
Я не смогла ответить. За окном стоял облезлый куст сирени, который каждую весну всё равно цвёл, несмотря ни на что, и мне вдруг стало ясно, что не всё подлежит восстановлению, но это не всегда означает конец.
Когда я вернулась домой, квартира показалась пустой и непривычной. Андрей забрал часть вещей. Я подошла к подоконнику и заметила на кактусе крошечный белый бутон. Он не цвёл много лет. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то новое, робкое, почти незаметное, но живое.
Прошло несколько недель. Я взяла отпуск, разобрала бумаги, записалась на курсы вождения, о которых мечтала много лет. Я пересадила кактус в новый горшок и поймала себя на том, что впервые за долгое время улыбаюсь не из вежливости.
Я больше не чувствовала себя «испорченной». Я чувствовала себя человеком, который вышел из долгой зимы и осторожно делает первые шаги навстречу весне.
