Мне было шестнадцать, когда в нашем доме появился чужой мужчина, и вместе с ним исчезло ощущение, что у меня вообще есть дом. Родители давно разошлись, но где-то глубоко внутри жила наивная, почти стыдная надежда, что всё ещё может наладиться, что мама одумается, что мы снова будем просто вдвоём, как раньше. С появлением Бориса эта надежда не умерла резко, она медленно угасала, день за днём, будто её специально лишали воздуха.
Он не был откровенно жестоким, не кричал с первого дня и не поднимал руку. Он делал гораздо хуже. Он смотрел на меня так, словно я была ошибкой, чем-то лишним, неудобным напоминанием о прошлой жизни, которую он хотел стереть. В его взгляде не было ненависти, там было холодное раздражение человека, вынужденного мириться с чужим присутствием. Для него я не была дочерью женщины, которую он выбрал, я была преградой на пути к его новому, правильному, счастливому будущему.
Через год у них родился сын, мой младший брат. Маленький, беспомощный, тёплый. Я привязалась к нему сразу, будто он стал единственным существом в этом доме, кому я была действительно нужна. Я кормила его, носила на руках, укачивала ночами, гуляла с коляской, стараясь не думать о том, что моя собственная жизнь постепенно растворяется. Мама вышла из декрета раньше времени, боясь потерять работу, и это решение просто поставили передо мной как факт.
Она сказала, что поступление в институт пока подождёт, что сейчас сложный период, что ребёнку нужен уход, что в семье каждый должен жертвовать чем-то ради общего блага. Она говорила долго, устало, будто оправдывалась, но в этих словах не было вопроса, хочу ли я этого, готова ли отказаться от своих планов, понимаю ли я, на что меня обрекают. Всё уже было решено.
Я молчала, потому что давно чувствовала себя в этом доме не хозяйкой и даже не родной, а временной, терпимой, почти лишней. Но именно в тот момент внутри что-то окончательно надломилось. Меня перестали воспринимать как человека с желаниями, меня превратили в функцию.
Борис с каждым месяцем становился всё более раздражённым. Поводом для его крика могло стать что угодно. Немытая кружка, неубранная одежда, плач ребёнка, который, по его мнению, я должна была прекращать мгновенно. В тот вечер он вернулся домой раньше обычного и увидел грязную посуду на кухне. Я не успела её помыть, потому что у малыша поднялась температура, и я металась между лекарствами, холодными компрессами и страхом, что с ним что-то случится.
Он начал кричать сразу, не пытаясь разобраться. Он говорил, что я бесполезная, что я живу за их счёт, что я слишком много о себе думаю и ничего не делаю как следует. Он повторял, что я им в тягость, что без меня всем было бы легче, что я обязана быть благодарной за крышу над головой. Каждое его слово будто вдавливало меня в пол.
Когда мама вернулась с работы, я надеялась, что она хотя бы выслушает меня, что она спросит, что произошло, что станет между мной и этим потоком злости. Она выслушала, но не меня. Она встала рядом с ним, устало вздохнула и сказала, глядя куда-то мимо:
Она сказала, что если мне так тяжело выполнять свои обязанности, то, возможно, мне стоит собрать вещи. Что они и так сделали для меня всё, что могли. Что я должна перестать пользоваться их добротой и начать отвечать за себя сама. Она говорила спокойно, почти без эмоций, и именно это было страшнее всего.
Я ушла в тот же вечер. С несколькими сумками, дрожащими руками и ощущением, что мир вдруг стал огромным и холодным. Бабушка открыла дверь и ничего не спросила, просто прижала меня к себе, а я плакала, уткнувшись ей в плечо, будто пыталась спрятаться от всего сразу. Мама не позвонила. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Она не спросила, где я живу, есть ли у меня деньги, как я справляюсь. Даже когда бабушка тяжело заболела и мы едва сводили концы с концами, от неё не было ни звонка, ни сообщения.
К восемнадцати годам я уже работала официанткой в маленьком кафе, возвращалась поздно ночью и училась по вечерам, потому что единственным вариантом стало заочное образование. Мы жили очень скромно. Пенсия бабушки уходила на лекарства и коммунальные платежи, всё остальное ложилось на меня. Было тяжело, но я привыкла к этому состоянию постоянной борьбы и усталости.
Со временем стало чуть легче. Я получила образование, нашла более стабильную работу, научилась не ждать помощи и не надеяться на чудо. Когда бабушка умерла, я осталась в её квартире, которую она переписала на меня заранее, словно предчувствовала, что иначе я могу остаться ни с чем. Я думала, что мама появится хотя бы тогда, если не из жалости, то из корысти, но она исчезла окончательно. Для неё меня больше не существовало.
В двадцать четыре года в моей жизни появился Томас. Он стал для меня опорой, человеком, рядом с которым не нужно было оправдываться за своё существование. Мы поженились, у нас родились две дочери, и впервые в жизни я почувствовала, что такое семья без страха, унижения и постоянного ожидания удара. Десять лет наша жизнь была спокойной и тёплой.
А потом однажды раздался стук в дверь.
Я открыла и увидела её. Она стояла на пороге, постаревшая, уставшая, с каким-то чужим, потерянным выражением лица. Она назвала меня дочкой и сразу начала говорить, что ей некуда идти, что Борис ушёл, что сын связался с плохой компанией, что денег не хватает, что жизнь развалилась. Она говорила долго, сбивчиво, словно боялась, что если остановится, я закрою дверь.
В её словах не было извинений. Ни одного. Не было вопросов о том, как я жила все эти годы, через что прошла, чем дышала. Было только одно — просьба о помощи, поданная как нечто само собой разумеющееся.
Я слушала её и чувствовала, как внутри поднимается всё, что я так долго старалась не вспоминать. Я спросила, вспоминала ли она хоть раз, как мы с бабушкой выживали, как я работала без выходных, как плакала по ночам от усталости и одиночества. Я спросила, возникало ли у неё хоть раз желание просто набрать мой номер и узнать, жива ли я вообще.
Она побледнела, сжала ручку сумки и сказала, что если я не помогу, она обратится в суд, потому что по закону я обязана содержать мать. В этот момент я поняла, что передо мной стоит уже не мама, а чужой человек, для которого я всего лишь ресурс.
Я закрыла дверь и сказала, что больше не считаю её своей матерью, так же как она когда-то перестала считать меня своей дочерью.
Потом я долго плакала. Томас обнимал меня, дети смотрели из-за угла, не понимая, что происходит. И только позже, когда первая волна боли схлынула, пришли сомнения. Может быть, я была слишком жёсткой. Может быть, она всё-таки мать. Но вопрос, который не даёт мне покоя до сих пор, звучит иначе. Можно ли простить предательство, если оно случилось тогда, когда ты был особенно уязвим.
Ответа у меня нет. И, возможно, пока его и не должно быть.
