Посмотри на себя внимательно, — сказал он тихо, почти устало, словно произносил не обвинение, а давно заученную формулу, которую повторял сам себе много месяцев подряд. — Просто посмотри и попробуй быть честной хотя бы сейчас. Ты действительно веришь, что в таком возрасте можешь быть кому-то интересна, желанна, по-настоящему нужная, а не просто привычная и удобная.
Кэтрин медленно подняла глаза и долго смотрела на него, будто пыталась рассмотреть в этом знакомом лице мужчину, с которым прожила большую часть жизни, и не могла понять, когда именно он стал чужим и холодным, когда в его взгляде исчезло всё, кроме расчёта и усталого превосходства.
— Значит, вот так ты подводишь итог тридцати лет, — произнесла она медленно, подбирая слова, потому что каждое из них отдавалось внутри глухой болью. — Не разговором, не попыткой объясниться, а оценкой моего возраста, как будто я отчёт с просроченным сроком годности.
— Не нужно драматизировать, — он раздражённо вздохнул и отвёл взгляд к окну, где отражалось его собственное лицо. — Я просто говорю правду. Мы давно живём по инерции, и ты это знаешь. Ты застряла в своём мире картин, галерей, иллюзий, а я хочу жить дальше, чувствовать себя мужчиной, а не частью музейной экспозиции.
— Ты называешь мою жизнь иллюзией, — медленно ответила Кэтрин, ощущая, как каждое его слово словно выжигает что-то внутри. — Всё, что я делала, всё, во что верила, всё, что ты когда-то поддерживал и поощрял, вдруг стало для тебя пустым и ненужным, потому что рядом появилась молодая женщина.
— Не упрощай, — холодно отрезал он. — Сильви здесь ни при чём. Она просто показала мне, что жизнь может быть другой. Лёгкой. Без постоянной усталости, без разговоров о смыслах и жертвах. Она живая, Кэтрин. Она смеётся, строит планы, смотрит вперёд, а не назад.
— Значит, я мёртвая, — тихо сказала она, и в этом голосе не было истерики, только глухое осознание сказанного. — После всего, что мы прожили, ты видишь во мне только возраст и усталость.
— Я вижу реальность, — ответил он, подхватывая портфель. — И я не собираюсь извиняться за то, что хочу быть счастливым. Я всё решил. Я ухожу. Квартира остаётся тебе, деньги тоже. Я сделал всё, чтобы ты не чувствовала себя брошенной.
— Ты называешь заботой то, что оставляешь меня без жизни, — Кэтрин сделала шаг вперёд, но остановилась, понимая бессмысленность этого движения. — Ты забираешь не только себя, ты забираешь всё, что было моим, всё, что давало смысл просыпаться по утрам.
— Галерея — это бизнес, — ровно произнёс он, словно читал инструкцию. — И он себя не оправдал. Я закрываю проект. Это рационально. Ты всегда была слишком эмоциональной, чтобы это понять.
— Там люди, — её голос стал тише, но от этого не менее напряжённым. — Там художники, которые поверили мне, сотрудники, которые доверяли нам, работы, которые мы спасали. Ты уничтожаешь не проект, ты уничтожаешь жизни.
— Перестань, — он устало махнул рукой. — Ты преувеличиваешь. Всё решат юристы. Люди найдут другую работу. А ты найдёшь себе новое занятие. В конце концов, в твоём возрасте уже пора учиться отпускать.
Он подошёл к двери, но перед тем как выйти, обернулся, и его взгляд снова скользнул по ней оценивающе, почти брезгливо, как будто он окончательно поставил точку.
— Просто будь реалисткой, — добавил он. — В пятьдесят восемь лет не стоит строить иллюзий. Кому ты вообще можешь быть нужна.
Дверь закрылась, и в квартире стало слишком тихо.
Позже, когда телефон сообщил о закрытии галереи, Кэтрин ещё раз услышала его голос, уже по-деловому отстранённый, лишённый любых эмоций, будто между ними никогда не было общей жизни.
— Я же сказал, что обеспечу тебя, — говорил он холодно. — Но галерея была ошибкой. Ничего личного. Не превращай это в трагедию.
— Для тебя это цифры, — ответила она, сжимая телефон так, что побелели пальцы. — А для меня это была жизнь.
— Жизнь продолжается, — равнодушно произнёс он. — Просто не для всех одинаково.
А ночью раздался ещё один звонок.
— Я просто хотела, чтобы вы знали, — звучал мягкий, почти игривый голос Сильви, — Пьер сейчас счастлив. Ему так хорошо без этого груза прошлого. И да, он забрал одну картину. Сказал, что это единственное, что имело ценность. Она теперь будет у нас дома.
Кэтрин слушала молча, и в этой тишине медленно рождалось не отчаяние, а что-то другое, тяжёлое, глубокое и опасное.
Когда разговор закончился, она долго стояла у окна и повторяла про себя его слова, уже без боли, без дрожи, словно примеряя их на прочность.
«Кому ты нужна в пятьдесят восемь».
И впервые за весь день ей захотелось улыбнуться.
