Матвей никогда не думал, что тишина в квартире может звучать громче крика, но именно в тот вечер она ударила по ушам, когда жена, не повышая голоса и даже не пытаясь выглядеть виноватой, аккуратно поставила чемодан у двери и сказала, будто речь шла о погоде:
— Матвей, я ухожу.
Он не сразу понял смысл этих слов, потому что они прозвучали слишком буднично, без надрыва, без слёз, без пафоса, словно объявление о задержке поезда.
— Я встретила мужчину, о котором всегда мечтала. Он иностранец, у нас серьёзно, и я уезжаю к нему. Ты был хорошим мужем, ты меня не обижал, но любви между нами не было никогда, и ты это сам знаешь.
Она говорила спокойно, отстранённо, будто уже находилась где-то далеко, в другой стране, в другой жизни, а Матвей с их квартирой и десятилетним сыном оставался всего лишь пунктом отправления.
— Ваня остаётся с тобой. Он уже взрослый, разберётесь. Мой будущий муж звал нас обоих, но… без ребёнка.
Она наклонилась, поцеловала сына в щёку, бросила почти весело:
— Не скучай.
И вышла, не обернувшись, не оглянувшись на прошлые годы, не услышав, как внутри этой квартиры что-то навсегда сломалось.
Матвей долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь, а потом опустился на стул и впервые за много лет понял, что теперь он не муж, а просто отец, и что это «просто» будет самой сложной ролью в его жизни.
Он старался, как умел. Учился готовить, хотя раньше к плите подходил редко. Проверял уроки, ходил на родительские собрания, выслушивал молчание сына, который постепенно замыкался в себе. Матвей чувствовал, как Ване не хватает матери, как ему нужна та мягкость, которую отец заменить не может, и от этого чувство вины только росло, хотя он не сделал ничего плохого.
Годы шли, и жизнь будто входила в колею. Ваня окончил школу, поступил в институт, стал раздражительным, резким, всё чаще прятался за монитором, и однажды просто поставил отца перед фактом.
— Пап, это Надя. Она будет жить у нас.
Девушка стояла рядом, немного смущённая, с аккуратно собранными волосами, без яркого макияжа, в простой одежде, и смотрела не на Матвея, а куда-то в сторону, будто заранее готовилась к отказу.
— Ну что ж… пусть живёт, — после паузы сказал он, сам удивляясь собственному спокойствию. — Надо ужин готовить.
Надя вышла на кухню следом и неожиданно улыбнулась так тепло, что Матвей на секунду растерялся.
— Матвей Степанович, давайте я приготовлю.
— Да ладно, я привык сам.
— А теперь отвыкайте. Кухня — моя территория, но если хотите, можете помочь.
В её голосе не было дерзости, только уверенность и мягкость, и Матвей вдруг поймал себя на мысли, что в этом доме снова появился женский запах, не парфюм, а что-то живое, настоящее.
С того дня всё изменилось незаметно. В доме стало шумнее, теплее, разговоры за ужином затягивались, и Матвей ловил себя на том, что ждёт этих вечеров. Ваня быстро уходил в свою комнату, возвращаясь к компьютеру, а Матвей и Надя оставались на кухне, обсуждая книги, фильмы, жизнь, и он с удивлением понимал, что эта девушка умна, глубока и совсем не такая, какой он представлял выбор своего сына.
Он переживал за Ваню, видел, как тот отдаляется, как раздражение заменяет интерес к жизни.
— Игроман он, — однажды сказал Матвей сам себе, глядя на закрытую дверь сыновой комнаты. — Так и жизнь мимо пройдёт.
Надя стала частью дома. Он заступался за неё, когда Ваня грубил, и всё чаще ловил себя на тревожной мысли, что привязан к ней слишком сильно, но гнал её прочь, считая недопустимой.
Скандал случился внезапно. Матвей вернулся с работы раньше обычного и услышал крик.
— Собирай вещи и исчезай! Я сразу сказал — дети не в моих планах!
Он вбежал в комнату и увидел Надю, с покрасневшими глазами, складывающую вещи, и Ваню, уткнувшегося в экран.
— Что происходит? — голос у Матвея дрогнул.
— Не твоё дело, — огрызнулся сын.
— Как не моё? Она куда пойдёт ночью?
Надя тихо всхлипнула.
— Не надо, Матвей Степанович… У меня есть место в общежитии.
Она ушла, и дом снова опустел, но теперь эта пустота была иной, тяжелее прежней. Матвей вечерами сидел на кухне и ловил себя на том, что ждёт шагов, знакомого голоса, запаха ужина.
Прошёл месяц, потом второй, и он не выдержал. Тайком поехал в институт, нашёл подругу Нади.
— Она уехала в деревню, — сказала та. — Вот адрес.
Берёзовка встретила его тишиной и скрипучими воротами. Дверь открыла пожилая женщина, и из комнаты вышла Надя — бледная, похудевшая, с округлившимся животом.
— Надя… ты беременна?
Она опустила глаза и положила руку на живот.
— Вот что случилось с Ваней. Он поставил ультиматум. Или аборт, или он уходит. Я выбрала.
Матвей почувствовал, как внутри всё сжимается.
— Умница ты… Это же счастье. У меня будет внук. Прости за сына. Я помогу.
Он говорил искренне, без раздумий, потому что в тот момент всё встало на свои места. Надя перевелась на заочное, вернулась с ним в город, и когда родился Алёшка, Матвей вдруг понял, что умеет быть нужным, что его руки, уставшие от жизни, могут дарить тепло.
Он купал малыша, вставал по ночам, укачивал, и Надя смотрела на него с благодарностью, в которой было что-то большее.
Ваня ничего не знал. Он всё чаще приводил девушек, но никто не задерживался надолго. Однажды он собрал чемодан.
— Куда? — спросил Матвей.
— К матери. Её муж умер, оставил состояние. Зовёт меня.
— Ну что ж… счастливо, — сказал Матвей, и сын ушёл без сожаления.
В тот вечер, укладывая Алёшку, Надя тихо спросила:
— Останешься? Я устала быть одной.
Матвей обнял её, и впервые за много лет позволил себе быть счастливым.
— Я давно уже здесь, — прошептал он.
Они поженились, переехали, у них родилась дочка, и разница в возрасте перестала иметь значение, потому что в этом доме наконец поселилась любовь, пришедшая через боль, предательство и долгий путь.
