Он произнёс это спокойно и почти устало, расстёгивая куртку и вешая её в прихожей, словно сообщал о чём-то давно решённом и не требующем обсуждения, и в этой будничности было столько холода, что Леа сразу почувствовала, как внутри что-то медленно и болезненно начинает осыпаться.
Она стояла на кухне с тарелкой в руках, вода шумела в раковине, заполняя кастрюлю, но этот звук вдруг стал далёким и глухим, потому что слова мужа словно вытолкнули её из реальности, оставив один на один с ощущением надвигающейся беды, смысл которой пока ещё не хотел укладываться в голове.
Она не обернулась сразу, надеясь, что ослышалась, что это не более чем неудачная фраза, вырвавшаяся случайно, и потому сказала медленно, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться.
Николай, повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказал.
Он прошёл на кухню, сел за стол и посмотрел на неё так, будто разговор уже состоялся и возвращаться к нему не имело смысла, будто она просто запаздывала с принятием очевидного.
Я сказал ровно то, что ты услышала. Я всё решил. Мама будет жить здесь со мной, а тебе придётся пожить в другом месте, хотя бы на какое-то время.
Леа осторожно поставила тарелку на сушилку и закрыла кран, хотя руки дрожали так, что ей пришлось сделать усилие, чтобы не уронить её на пол, и только после этого она повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается горячая, тягучая смесь боли, унижения и недоверия.
Николай, это моя квартира. Я купила её задолго до нашей свадьбы, я каждый месяц плачу ипотеку, все документы оформлены на меня, и ты прекрасно это знаешь.
Он пожал плечами с видом человека, уверенного в своей правоте, словно этот аргумент не имел никакого значения.
Мы женаты. Мы семья. А значит, квартира общая и решения принимаются в интересах семьи.
Тогда объясни мне, почему это решение ты принял без меня. Почему я узнаю о нём вот так, между делом, как будто меня просто ставят перед фактом. Мы живём вместе пять лет, и ты считаешь нормальным решать такие вещи в одиночку.
Николай достал сигарету и закурил прямо на кухне, не открывая окно, хотя знал, как сильно она ненавидит этот запах, и в этом жесте было столько демонстративного пренебрежения, что Леа почувствовала, как внутри у неё всё сжимается ещё сильнее.
Потому что тут нечего обсуждать. Моя мать старая и больная. У неё проблемы с давлением, с сердцем, ей восемьдесят два года, и я не собираюсь оставлять её одну ради твоего спокойствия и привычного уклада.
Я не против, чтобы твоя мать жила здесь, сказала Леа, с трудом удерживая голос от дрожи. Я никогда не была против помочь ей, быть рядом, ухаживать, если нужно. Но почему в этой схеме лишней оказываюсь именно я. Почему я должна уходить из собственного дома.
Потому что ей нужно пространство. Ей нужна отдельная комната, её вещи, её порядок. А ты слишком остро реагируешь на всё, что связано с мамой, и это только создаст напряжение.
Напряжение создаёт не она, а то, что ты сейчас делаешь, Николай. Ты фактически выталкиваешь меня за дверь и называешь это заботой. Ты вообще понимаешь, что говоришь.
Он посмотрел на неё холодно, словно она задавала вопросы, на которые он не хотел отвечать.
Я не выталкиваю тебя. Я прошу тебя временно пожить у подруги или у родственников. Это ненадолго. Пока мама не почувствует себя лучше.
Пока она не умрёт, тихо сказала Леа, и в комнате повисла тяжёлая пауза. Скажи честно. Ты ведь именно это имеешь в виду. Год, два, пять лет. Сколько времени я должна жить на чемоданах, пока твоя мать окончательно не решит, что этот дом теперь принадлежит только ей.
Не смей так говорить о моей матери, резко ответил он. Она дала мне жизнь, она одна меня растила после смерти отца, и я ей обязан всем, что у меня есть.
А я тебе кто, Николай. Женщина, с которой удобно жить, пока мама далеко, а потом её можно убрать в сторону. Ты понимаешь, что сейчас разрушаешь наш брак.
Он не ответил сразу, и эта пауза была красноречивее любых слов.
Ты всегда знала, какая она, наконец сказал он. Она привыкла быть главным человеком в моей жизни.
Тебе сорок лет, Николай. Когда ты собираешься стать мужем, а не просто послушным сыном.
В этот момент дверь кухни открылась, и на пороге появилась Эдит. Высокая, сухая, с аккуратно уложенными седыми волосами и тем выражением лица, в котором мягкая улыбка сочеталась с плохо скрытым чувством превосходства.
Я услышала голоса и решила проверить, всё ли в порядке, сказала она спокойно. Вы ведь не ссоритесь.
Нет, мама, тут же ответил Николай. Мы просто обсуждаем планы.
Эдит медленно оглядела кухню, её взгляд задержался на пепельнице, и она слегка покачала головой.
Николай, я же просила тебя не курить в доме. Это вредно, особенно в помещении.
Прости, мама, сказал он поспешно. Больше не буду.
Леа смотрела на эту сцену и с мучительной ясностью понимала, что в этом доме для неё больше нет места, что её голос больше ничего не решает, что все решения принимаются без неё и против неё.
Леа, ты какая-то бледная, продолжила Эдит, переводя на неё взгляд. В твоём возрасте нужно внимательнее относиться к здоровью. Тридцать семь лет это уже не двадцать.
Леа отвернулась, чувствуя, как внутри всё окончательно ломается.
Позже она собирала сумку, слушая, как в спальне обсуждают, куда лучше переставить мебель, где повесить зеркало и какие фотографии стоит убрать, потому что они мешают новому порядку, и эти голоса звучали так, будто её жизнь уже вычеркнули из этого пространства.
Когда она вышла в прихожую, Николай попытался её остановить, сказал, что это временно, что всё ещё можно исправить, но Леа уже знала, что из брака иногда уходят так же тихо, как из квартиры, потому что другого выхода просто не остаётся.
Она закрыла за собой дверь, не оборачиваясь, и этот звук стал последней точкой в истории, которую она когда-то называла своей семьёй
