Эта фраза прозвучала неожиданно спокойно, почти буднично, словно речь шла не о самом страшном оскорблении, которое может услышать женщина от собственного ребёнка, а о погоде за окном или о случайной мелочи, не стоящей внимания. Антонина Петровна даже не сразу поняла смысл слов, потому что они не укладывались в голове, не находили там места, как будто были сказаны на чужом языке, а не голосом её сына, которого она когда-то держала на руках, укачивала ночами, защищала от мира и верила, что уж он-то никогда не причинит ей такой боли.
— Мам, папа ведь всегда говорил, что у тебя с головой не всё в порядке, и, знаешь, теперь я сам это вижу, — продолжил он уже жёстче. — Ты вообще когда-нибудь лечилась?
Антонина смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял взрослый мужчина, уверенный в своей правоте, холодный, чужой, словно между ними никогда не было ни бессонных ночей, ни школьных утренников, ни разговоров на кухне, где она пыталась научить его отличать добро от жестокости, сострадание от равнодушия.
Она никогда не думала, что её жизнь сложится именно так. Двадцать пять лет брака казались чем-то прочным, незыблемым, как старый дом с толстыми стенами, в котором можно спрятаться от любых бурь. Дмитрий был не самым ласковым человеком, не самым внимательным мужем, но Антонина годами убеждала себя, что идеальных людей не бывает, что главное — стабильность, семья, привычка жить вместе, а остальное можно пережить.
Она переживала его раздражительность, его холод, его вечное недовольство, потому что считала это нормой взрослой жизни. Она не знала тогда, что настоящая беда проявляется не в словах, а в поступках, и что однажды всё станет настолько очевидным, что отводить глаза больше не получится.
В тот день она просто возвращалась с работы. Осень уже вступила в свои права, воздух был сырой, улицы — серыми, а люди спешили по своим делам, стараясь не смотреть по сторонам. Антонина тоже шла быстро, думая о доме, когда у самого подъезда услышала слабое, надломленное поскуливание. Она остановилась, потому что не умела проходить мимо боли, даже если эта боль принадлежала не человеку.
Под скамейкой сидел щенок. Такой худой, что сквозь кожу угадывались кости, дрожащий, с тусклыми глазами, в которых уже не было ни страха, ни надежды, а только усталость. Он не просил, не тянулся, не скулил громко, словно уже понял, что помощи ждать неоткуда.
Антонина наклонилась, протянула руку, и щенок едва заметно пошевелился, будто собирал последние силы, чтобы показать, что он ещё жив.
Она принесла его домой.
Скандал начался сразу, без пауз и объяснений.
— Ты в своём уме вообще? — орал Дмитрий, перекрывая её слова. — Ты зачем эту дрянь притащила в квартиру? Нам что, проблем мало?
— Дима, ты посмотри на него, — Антонина говорила тихо, потому что кричать в ответ не умела. — Он же погибнет на улице. Как можно было пройти мимо?
— Все проходят, и ничего, — зло усмехнулся он. — А ты у нас святая. Мать Тереза нашлась. Избавляйся от него немедленно.
В тот вечер она плакала не из-за крика. Она плакала из-за осознания, что рядом с ней живёт человек, для которого чужая боль — раздражающий фактор, а не повод остановиться.
С тех пор жизнь начала трескаться по швам. Щенка назвали Бимом. Антонина возила его к ветеринару, выхаживала, кормила с ложки, ночами прислушивалась к его дыханию, боясь, что он не доживёт до утра. Она старалась не оставлять его одного с мужем, потому что в его взгляде появилось что-то пугающее, холодное, словно Бим был не живым существом, а помехой, от которой нужно избавиться.
Дмитрий всё чаще уходил из дома, всё чаще пил, всё чаще говорил, что она разрушает семью из-за «какой-то собаки». А однажды Антонина вернулась с работы раньше обычного и увидела, как он тащит Бима к гаражу, не обращая внимания на его слабое сопротивление.
В тот момент что-то внутри неё окончательно оборвалось.
Она не кричала. Она просто сказала, что подаёт на развод.
— Ты с ума сошла, — орал Дмитрий. — Из-за псины рушишь семью!
Антонина больше не спорила. Она поняла, что речь давно не о собаке.
Сын, узнав о разводе, встал на сторону отца. Он не хотел слушать, не хотел понимать, потому что так было проще.
— Мам, ты правда думаешь, что это нормально? — говорил он по телефону. — Разводиться из-за животного?
— Я развожусь не из-за животного, — отвечала она. — Я ухожу от человека, который потерял человеческое лицо.
Он перестал с ней общаться.
Антонина осталась одна. Одна с Бимом, который со временем окреп, начал бегать по квартире и смотреть на неё глазами, полными благодарности. Она думала отдать его в добрые руки, но однажды поймала себя на том, что не может представить дом без него.
— Если я тебя спасла, значит, я за тебя отвечаю, — сказала она ему.
Так в её жизни появились поездки в приют, помощь тем, от кого отказались другие. Там она встретила Буркуна — старого, больного пса с глазами, в которых не осталось веры. Его предавали снова и снова, возвращали, бросали, как ненужную вещь.
Антонина пыталась найти ему дом, верила, что ещё возможно чудо. Но чудо снова оказалось жестоким. Его вернули истощённым, больным, ненужным.
И тогда она приняла решение.
Она больше никому его не отдаст.
Когда Буркун понял, что его не увезут, что его не бросят снова, в его взгляде впервые за долгие годы появилась тихая радость.
Сын пришёл однажды. Увидел двух собак. И сказал те самые слова.
— Ты ненормальная, мама.
Антонина посмотрела на него спокойно.
— Я не одна, — ответила она. — Со мной те, кто никогда меня не предаст.
И в этот момент она впервые за долгие годы почувствовала, что живёт правильно, даже если за это пришлось заплатить одиночеством.
