Ужин на плите давно перестал быть ужином, превратившись в холодную, безжизненную массу, и Людмила смотрела на сковородку так, словно в ней было отражение всей её жизни, аккуратно выстроенной, выверенной до мелочей и внезапно утратившей тепло, после чего медленно, почти машинально протянула руку к телефону, снова набрала номер мужа и снова услышала сухой, бездушный голос автоответчика, сообщающий, что абонент временно недоступен.
Она даже не раздражалась, раздражение давно выгорело, оставив после себя усталость и тихое, липкое беспокойство, от которого не спасали ни привычные оправдания, ни попытки быть понимающей женой, ни многолетняя вера в то, что если в семье всё правильно, то ничего по-настоящему страшного случиться не может.
Из холодильника была извлечена бутылка вина, бокал наполнился почти до краёв, и Людмила устроилась на диване в гостиной, где всегда было принято собираться всей семьёй, когда дети были дома, где стояли их школьные рюкзаки, где раздавался смех, споры и хлопанье дверей, а теперь стояла тишина, слишком громкая для нормального вечера.
Дети гостили у бабушки в Калужской области, и мысль о том, что в субботу надо обязательно поехать к ним вместе с Сергеем, всплыла сама собой, потому что она всплывала каждую неделю, как напоминание о том, что семья — это не только разговоры по телефону и переводы денег, но и живое присутствие, которого с каждым месяцем становилось всё меньше.
В прошлые выходные он снова «засиделся на работе», поездка не состоялась, и Людмила опять поехала к матери одна, выслушивая осторожные, будто извиняющиеся вопросы о том, всё ли у них хорошо, не болеет ли Сергей, не слишком ли он устает, почему его так часто нет рядом.
Она привычно защищала мужа, повторяя заученные фразы про бизнес, ответственность, необходимость держать всё под контролем, хотя прекрасно знала, что когда у Сергея действительно были проблемы, он становился другим, резким, нервным, не спал ночами и говорил об этом вслух, а сейчас он выглядел слишком спокойным, слишком отстранённым, словно жил параллельной жизнью.
Вино уходило медленно, мысли текли вязко, и в какой-то момент раздался звонок в дверь, резкий и неожиданный, заставивший Людмилу вздрогнуть.
Половина девятого.
Сергей бы открыл сам, у него были ключи.
Звонок повторился, и она, поставив бокал на подлокотник дивана, пошла к двери с каким-то странным, ещё не оформленным предчувствием, от которого сжалось внутри.
На пороге стояла девушка с длинными светлыми волосами, аккуратно уложенными, словно она собиралась не в чужую квартиру, а на важную встречу, и была скорее миловидной, чем по-настоящему красивой, но в её взгляде было достаточно уверенности, чтобы сразу стало ясно — она пришла не извиняться.
— Вам кого? — спросила Людмила, чувствуя, как внутри всё напрягается.
— Вас, — ответила девушка. — Вы Людмила?
— Да. А вы?
— Можно войти?
Людмила на секунду замешкалась, но потом посторонилась, потому что вежливость и воспитание оказались сильнее тревоги.
— Я слушаю.
— Я любовница вашего мужа, Сергея Викторовича, — сказала девушка быстро, почти на одном дыхании, словно боялась, что её перебьют. — Он не решается вам сказать, поэтому я решила помочь.
На мгновение в комнате стало слишком тихо.
— Вот как, — спокойно произнесла Людмила. — А сам-то где?
— Спит у меня. Он устал. Кстати, квартиру он тоже мне снял.
Девушка говорила с оттенком гордости, словно сообщала о законной победе.
— Я так понимаю, вы претендуете на моё место? — уточнила Людмила. — Хотите ускорить процесс?
— Я моложе вас. Он меня любит.
— Меня, знаете ли, тоже любит, — ответила Людмила, всё ещё удивляя саму себя своим спокойствием. — Но это почему-то не помешало ему завести вас. Не боитесь, что потом появится кто-то моложе вас?
Девушка нахмурилась, явно не ожидая такого разговора.
— У нас двое детей, — продолжила Людмила. — Сыну пятнадцать, дочери одиннадцать. Самый сложный возраст. Они останутся с отцом. А значит — с вами, если вы действительно хотите занять моё место. Вы готовы к этому?
В глазах девушки мелькнул испуг, настоящий, неподдельный.
— Я не работала, я занималась домом и детьми, — добавила Людмила, делая шаг ближе. — В случае развода мне не на что их содержать. Они учатся в частной школе, занимаются спортом, музыкой. Сергей тратит на это большие деньги. Я не смогу дать им прежний уровень жизни. Поэтому дети останутся с ним. И с вами.
Девушка резко развернулась и выбежала, даже не попрощавшись.
Людмила закрыла дверь и только тогда позволила себе почувствовать, как внутри поднимается волна ярости, обжигающей и разрушительной.
Бокал полетел в стену, стекло разлетелось по полу, и вместе с ним что-то окончательно треснуло внутри неё.
Она сметала со стола тарелки, чашки, всё, что попадалось под руку, чувствуя, как злость смешивается с болью, а потом допила остатки вина из бутылки и бросила её себе под ноги, не сразу осознав, что осколки впились в кожу.
Когда дверь снова открылась, Сергей замер на пороге, глядя на разгром.
— Люда, что случилось?
— Не нравится? — холодно спросила она. — Пусть твоя новая хозяйка убирает.
— Ты о чём?
— О твоей любовнице. Она приходила. Решила помочь тебе избавиться от надоевшей жены.
Он попытался что-то сказать, но слова застряли.
— Завтра я уеду к маме, — продолжала Людмила. — Дети останутся с тобой. Забирай всё. Дом, деньги, обязанности. Полный комплект.
Ночью они спали порознь впервые за семнадцать лет.
Утром она уехала, забрав машину и оставив за спиной жизнь, в которую уже нельзя было вернуться прежней.
Но когда спустя время Сергей появился на пороге, опустился на колени и прошептал, что без неё и детей ему нет жизни, Людмила вдруг поняла, что боль не всегда убивает любовь окончательно, а иногда лишь вскрывает её до самого дна, оставляя выбор, от которого невозможно спрятаться.
