Лариса услышала его голос ещё в прихожей, ещё до того, как закрыла за собой дверь, и по этому голосу сразу поняла, что вечер снова пойдёт не так, как ей хотелось бы, потому что в нём уже звучало раздражение, злость и то особое нетерпение, с которым он обычно начинал свои бесконечные упрёки.
Ты вообще слышала, что я тебе говорю, или у тебя опять всё мимо ушей, сколько можно по этим подругам мотаться, ты мне жена или кто, я прихожу домой, а тебя вечно нет, как будто здесь не твой дом, а гостиница.
Она слегка вздрогнула, но даже не повернулась к нему, потому что знала, что если посмотрит сейчас ему в глаза, то либо заплачет, либо ответит резко, а ни того ни другого ей не хотелось, поэтому она молча сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и задержала дыхание, словно пыталась удержать внутри себя всё, что уже давно просилось наружу.
За окном быстро темнело, на кухне горел мягкий жёлтый свет, на плите стоял борщ, уже чуть тёплый, сваренный без картошки, потому что он не любил, когда она была в супе, и даже в такие моменты она всё равно старалась сделать так, как нравится ему, хотя давно перестала понимать, для чего она это делает.
Я просто зашла к Свете, сказала она тихо, почти шёпотом, у неё мама в больнице, ей было тяжело, я хотела её поддержать.
Он усмехнулся так, словно услышал что-то смешное и глупое одновременно, прошёл на кухню, распахнул холодильник, долго смотрел на полки, будто искал повод для новой придирки, потом с силой захлопнул дверцу и снова повернулся к ней.
Поддержать можно и по телефону, а не шляться вечерами, ты и так у неё живёшь, может, тебе просто из дома сбежать хочется, а.
Внутри у неё всё сжалось от этих слов, и мысль, которую она никогда не произносила вслух, вдруг стала пугающе отчётливой, да, хочется, хочется уйти, убежать, спрятаться хоть куда-нибудь, лишь бы не чувствовать этот постоянный ком в груди и это ощущение, что она всё делает неправильно, что она всегда виновата.
Но вместо этого она стояла молча, потому что за годы рядом с ним научилась, что любое слово может стать поводом для нового скандала.
Может, ты вообще развода хочешь, продолжал он, раз уж тебя дома не бывает, скажи сразу, и не будем тянуть, будешь одна гулять, сколько угодно, как твои подружки, которые ни семьи, ни мозгов не имеют.
Она провела рукой по волосам, чувствуя, как в голове шумит от напряжения, и вдруг поймала себя на воспоминании о том, как когда-то они на этой же кухне смеялись, чистили мандарины, спорили, кто быстрее, и подкармливали друг друга дольками, оставляя липкий сок на пальцах, и тогда ей казалось, что вот она, настоящая близость, простая и тёплая.
Когда же всё это исчезло, когда их разговоры превратились в отчёты и обвинения, когда каждая встреча с подругой стала для него чем-то почти преступным.
Они познакомились поздней осенью, в ноябре, когда город был серым и мокрым, когда хотелось тепла, чужого плеча рядом и ощущения, что ты не одна, и Дмитрий тогда казался именно тем человеком, который способен дать это ощущение, он был лёгким, весёлым, уверенным в себе, не жаловался на жизнь, не прятался за мамину спину, они ели чебуреки у метро, гуляли по парку, фотографировались среди жёлтых листьев, и Лариса ловила себя на том, что рядом с ним ей спокойно.
Мне не нужна домохозяйка, говорил он тогда, мне нужна женщина рядом, партнёр, а не тень за спиной.
Она верила этим словам, верила взгляду, верила его рукам, которые обнимали так, будто обещали защиту, и когда через год он сделал предложение без пафоса и фейерверков, но с искренним теплом в глазах, она была уверена, что делает правильный шаг.
Меняться всё начало незаметно, так медленно, что она долго не понимала, что именно происходит, сначала он стал уставать после работы и всё реже помогал по дому, потом забывал купить хлеб, потом раздражался, когда она просила вынести мусор, а потом однажды сказал с усмешкой, что она, оказывается, и хозяйка никакая, и вообще непонятно, зачем она замуж выходила.
С каждым днём Лариса всё острее чувствовала, что живёт не в браке, а в каком-то странном подчинении, где её желания и усталость не имеют значения, где любое несогласие воспринимается как вызов.
Раньше он гладил её по голове и говорил, что никогда не даст ей почувствовать себя одинокой, а теперь именно это чувство одиночества накрывало её по ночам, когда она уходила в спальню, стараясь не шуметь, чтобы не вызвать новый всплеск раздражения.
Переломный момент наступил неожиданно, в самую обычную субботу, когда она резала овощи для салата, а он, не отрываясь от телефона, будто между делом произнёс, что, может быть, им пора завести ребёнка.
Эти слова прозвучали так буднично, словно он говорил о покупке новой бытовой техники, и она замерла с ножом в руке, чувствуя, как ладони мгновенно становятся влажными, а внутри всё сжимается.
Что ты сказал, переспросила она, надеясь, что ослышалась.
Я говорю, что нам уже за тридцать, продолжил он тем же ровным тоном, все нормальные люди к этому возрасту рожают, часики тикают, пора.
Внутри у неё что-то дрогнуло, не радостно, не тепло, а тревожно и болезненно, словно ей предложили сделать шаг в темноту, не зная, есть ли под ногами опора, она всегда хотела детей, всегда представляла, как будет читать сказки, заплетать косички, собирать портфель, но сейчас ребёнок вдруг показался ей не счастьем, а окончательной ловушкой.
Я не знаю, начала она и осеклась, потому что действительно не знала, как объяснить ему это ощущение удушья.
Он наконец поднял на неё взгляд, в котором не было ни нежности, ни заботы, только холодное ожидание ответа.
Ты же сама хотела, сказал он, или передумала, или, может, хочешь, но не от меня.
Эти слова больно ударили, словно он намеренно искал, куда надавить, и Лариса почувствовала, как внутри поднимается волна, которую она больше не может сдерживать.
Ты вообще слышишь себя, сказала она, ты так говоришь о ребёнке, будто это сделка, будто я обязана согласиться, потому что тебе так удобно.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то унизительное.
Это жизнь, а не кино, ответил он, скажи прямо, ты не хочешь от меня ребёнка, и всё станет ясно.
Руки у неё дрожали, сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине кухни, и где-то глубоко внутри настойчиво звучал шёпот, который говорил, что не надо, что сейчас и с ним нельзя, потому что она уже задыхается.
Я не могу, сказала она, мне плохо, мне тяжело рядом с тобой, а ты говоришь о ребёнке, как будто не видишь, что со мной происходит.
Значит, не хочешь, отрезал он, у тебя кто-то есть, да.
Она резко подняла голову, не веря в то, что слышит, и боль от этих слов была такой сильной, что на мгновение у неё потемнело в глазах.
Ты с ума сошёл, сказала она, я хоть раз давала тебе повод так думать.
А как мне думать, закричал он, мы живём как соседи, ты постоянно недовольна, а теперь ещё и ребёнка не хочешь.
Может, потому что я рядом с тобой перестала чувствовать себя женщиной, сорвалось у неё, потому что ты всё контролируешь, всё решаешь за меня, я задыхаюсь, Дима, я просто задыхаюсь.
Они кричали долго, швыряли слова, как тяжёлые предметы, били по столу, хлопали дверями, и в какой-то момент она схватила куртку и выбежала из квартиры, не зная, куда идти, лишь бы подальше от этих стен, которые вдруг стали давить на неё физически.
В подъезде было холодно и пусто, она написала Свете короткое сообщение, спросив, можно ли переночевать, и когда получила ответ с простым «конечно», впервые за вечер почувствовала, как внутри становится чуть легче.
В такси телефон продолжал вибрировать от его сообщений, но она не читала их, потому что, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, вдруг осознала, что впервые за долгое время дышит свободно, будто с души сняли невидимые, но очень тяжёлые цепи.
