Карола знала, что такое ожидание счастья, потому что девять месяцев подряд оно жило внутри неё, медленно росло, отзывалось толчками под сердцем, заставляло просыпаться среди ночи и шептать в темноту слова, которые предназначались только одному человеку — ещё не рождённому сыну. Она говорила ему о любви, о доме, о руках отца, которые обязательно будут крепкими и надёжными, и верила в это так же безусловно, как верят только те, кто ещё не сталкивался с настоящей жестокостью.
День выписки казался финалом длинного пути, точкой, за которой начинается жизнь без тревог. Она кормила малыша, аккуратно поправляла пелёнку, вдыхала родной запах и подошла к окну палаты, где за стеклом стоял январь — холодный, прозрачный, с редким солнцем, слепящим глаза. И там, у входа в роддом, она увидела Андреаса.
Он стоял неловко, словно не знал, куда деть руки, с огромным букетом белых роз и слишком большим плюшевым медведем, как будто боялся, что без этих символов его не пустят в новую жизнь. Он поднял голову, заметил её и улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбался раньше, до страхов, до сомнений, до боли. Карола прижала ладонь к стеклу и почувствовала, как внутри всё наполняется тёплой, дрожащей радостью.
Она даже не сразу поняла, что именно сломалось в тот момент, когда он вошёл в палату и взял сына на руки.
Сначала была тишина — густая, неправильная, тревожная. Потом она увидела его лицо. Улыбка исчезла слишком резко, словно её стерли одним движением. Взгляд потемнел, челюсть напряглась, и он стал смотреть на ребёнка так, будто видел перед собой не продолжение себя, а нечто чужое, пугающее.
Он держал младенца несколько секунд, которые показались вечностью, затем медленно вернул его Кароле, будто отдавал вещь, к которой не хотел прикасаться, посмотрел на неё взглядом, полным злости и презрения, и развернулся к выходу.
Он ушёл молча.
Карола осталась стоять у двери, в белых больничных сапожках, с новорождённым на руках, не понимая, что именно произошло, потому что разум отказывался принимать происходящее. Медсёстры переглядывались, одна из них подошла ближе и тихо, с неловким сочувствием, сказала:
— Пожалуйста, не принимайте это слишком близко к сердцу, иногда мужчины теряются и говорят себе страшные вещи, особенно когда ребёнок внешне не похож на них.
Карола почувствовала, как эти слова медленно оседают внутри, превращаясь в холодный, тяжёлый ком. Она вспомнила УЗИ, его смех, его глупую шутку, произнесённую между делом, без тени подозрения.
— Да ладно тебе, вдруг от соседа, — сказал он тогда, смеясь, и она рассмеялась вместе с ним, потому что доверяла.
Теперь доверие рушилось.
Она звонила ему снова и снова, пока экран не стал размываться от слёз, но телефон оставался безмолвным. Внутри поднималась не только боль, но и ярость, потому что её оставили в самый уязвимый момент. Она вызвала такси. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, долго молчал, а потом сказал, не глядя прямо на неё:
— Не плачьте так сильно, молодая женщина, сейчас вам нужно беречь себя и ребёнка, потому что он единственное, что у вас действительно есть.
Карола кивнула, прижала губы к тёплой макушке сына и прошептала, стараясь не разрыдаться снова:
— Слышишь, мой маленький, мы справимся с этим вместе, я обещаю тебе, что никогда тебя не брошу.
Квартира встретила их глухой тишиной. Подготовленная детская казалась чужой, слишком аккуратной, словно декорация к жизни, которая так и не началась. Карола легла рядом с сыном, обняла его и позволила себе плакать, потому что держаться больше не было сил.
Андреас вернулся поздно вечером. Пьяный. Его шаги были тяжёлыми, взгляд мутным, а запах алкоголя заполнял комнату. Он молча подошёл к кроватке и долго смотрел на ребёнка, словно надеялся найти в нём оправдание своим страхам.
— Скажи мне честно и не уходи от ответа, потому что я должен знать правду, даже если она разрушит всё окончательно, — произнёс он глухо.
— Это твой сын, и если тебе нужны доказательства, сделай тест, но унижать меня я больше не позволю, — ответила она, сдерживая дрожь.
В её голове всплывали воспоминания: как он радовался двум полоскам, как покупал крошечную одежду, как говорил о будущем. Всё это теперь казалось иллюзией.
— Он совсем не похож на нас, и у меня в голове не укладывается, как такое вообще возможно, — продолжал он, не поднимая глаз.
Карола молча занялась ребёнком, меняя подгузник, и в этот момент Андреас резко замолчал. Его взгляд остановился на маленькой ножке.
— Подожди, пожалуйста, не двигайся, я вижу родимое пятно, которое выглядит точно так же, как у меня, — сказал он растерянно.
Он сел на край кровати, словно силы покинули его.
— Я не понимаю, почему он такой светлый, если мы оба совсем другие, — сказал он, почти с отчаянием.
— Потому что он похож на твоего отца, о котором ты сам рассказывал, вспоминая его светлые волосы и голубые глаза, — ответила она.
Андреас закрыл лицо руками.
— Я совершил ужасную ошибку, был слеп и жесток, и мне нет оправдания за то, что я сделал сегодня, — произнёс он.
Она не ответила. Прощение не приходит сразу, особенно когда боль ещё жива. Он остался, старался, вставал по ночам, купал сына, говорил слова раскаяния, пока они не перестали быть пустыми.
Когда пришли родственники, они говорили почти хором:
— Это вылитый дед, тот же взгляд, те же волосы, словно время вернулось назад.
Андреас держал сына и повторял, будто убеждая себя:
— Это мой сын, и я больше никогда не усомнюсь в этом.
Карола смотрела на них и понимала, что иногда человеку нужно пройти через собственную тьму, чтобы научиться держать свет и больше его не отпускать.
