Когда медсестра, стараясь говорить особенно мягко и празднично, передала мне туго запелёнутого малыша, я всё ещё находилась в том хрупком состоянии, когда женщина верит, что мир, несмотря ни на что, обязан быть справедливым хотя бы в такие моменты.
— Ну что, мамочка, — сказала она, поправляя одеяльце и улыбаясь так, будто этот день для всех одинаково счастливый, — сейчас немного оформим бумаги, и пойдёте к папе. Он, наверное, уже под окнами с цветами стоит, переживает.
Я кивнула, потому что кивать было проще, чем признаться самой себе, что внутри давно поселилось тревожное ожидание, слишком знакомое и слишком неприятное. Я прижала сына к груди, чувствуя его тепло, его ровное дыхание, его полную зависимость от меня, и в этот момент мне хотелось верить, что мы не зря прошли через всё это, что нас действительно ждут.
Я подошла к окну медленно, будто растягивая секунды, потому что каждый шаг приближал к ответу. Внизу стояли люди — много людей, радостных, взволнованных, с шарами, с букетами, с телефонами в руках. Кто-то смеялся, кто-то нервно ходил из стороны в сторону. Я ловила глазами каждую машину, каждый силуэт, и с каждой секундой внутри становилось всё холоднее.
Его не было.
Телефон завибрировал неожиданно резко, и я вздрогнула, будто меня вырвали из сна.
— Алло, Дим, ты где? — сказала я быстро, почти на одном дыхании, потому что боялась, что если замолчу, услышу что-то страшное. — Нас уже выписывают, я готова, Серёжа тоже, мы сейчас выйдем, ты только скажи, где припарковался.
В ответ я услышала не знакомый шум улицы и не гул двигателя, а странное эхо большого помещения, в котором перемешивались голоса, объявления и шаги, и поверх всего этого — женский смех, лёгкий, уверенный, совсем не случайный.
— Аня, привет, — сказал он после паузы, и эта пауза была слишком длинной для обычного разговора. — Слушай, тут такая история… Я, наверное, сегодня не смогу приехать.
— В смысле не сможешь? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё начинает сжиматься. — Что значит «не сможешь»? Ты где вообще?
— Я в аэропорту, — ответил он так спокойно, будто говорил о магазине за углом. — Понимаешь, тут так получилось… подвернулась путёвка, реально удачная, я решил воспользоваться. Я вымотался, мне нужен отдых.
— Подожди, — сказала я, стараясь говорить медленно, чтобы голос не сорвался. — Ты сейчас серьёзно? Я стою в роддоме с твоим сыном на руках, нас выписывают, мы должны ехать домой, а ты говоришь мне, что улетаешь отдыхать?
— Ну не начинай, — вздохнул он раздражённо. — Ты всё драматизируешь. Ничего катастрофического не произошло. Ты же не одна, у тебя родители есть. Я твоей маме уже позвонил, она приедет.
— Дима, — сказала я, глядя на спящего Серёжу и чувствуя, как внутри поднимается волна, с которой невозможно справиться, — ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь? Это не просто поездка. Это наш ребёнок. Это мы. Это то, что должно быть вместе.
— Да что ты привязалась к этому «вместе», — ответил он с явным раздражением. — Ребёнок никуда не денется. Я же не исчезаю навсегда. Отдохну и вернусь. Я деньги перевёл, если что, возьмёшь такси.
— Деньги? — переспросила я, и это слово зазвучало внутри как пощёчина. — Ты сейчас пытаешься откупиться?
— Аня, ты усложняешь, — сказал он холодно. — Я просто хочу пожить немного для себя. Я устал. Я имею на это право.
— А я? — спросила я тихо. — Я тоже имею право? Или у меня оно закончилось в тот момент, когда я родила тебе сына?
Он замолчал, и в этой паузе я услышала всё, что не хотела слышать последние месяцы.
— Ты один летишь? — спросила я, уже зная ответ.
— Не делай из этого проблему, — наконец произнёс он уклончиво. — Давай без скандалов, ладно? Мне уже пора, у меня посадка.
— Конечно, — сказала я почти шёпотом. — Лети. Отдыхай.
— Ну вот и договорились, — оживился он. — Целую. Созвонимся.
Связь оборвалась.
Я стояла посреди палаты, чувствуя, как всё внутри становится тяжёлым и неподвижным, словно меня залили холодным бетоном. Медсестра снова заглянула в дверь.
— Ну что, папа уже подъехал? — спросила она с тем же тоном, с каким задают этот вопрос сотни раз в день.
— Нет, — ответила я, не поднимая глаз. — Наш папа решил улететь отдыхать.
Я не плакала. Я просто поняла, что той жизни, которую я знала, больше нет.
— Мам, — сказала я, набрав номер и стараясь держать голос ровным, — ты можешь за мной приехать? Да… одна. Забери нас, пожалуйста. Я больше не могу здесь оставаться.
Отец ждал у роддома на своей старой «Волге». Он молча взял у меня Серёжу, долго смотрел на его лицо, будто пытался что-то понять, потом прижал к себе.
— Ничего, — сказал он наконец глухо. — Поехали домой.
Дорога тянулась бесконечно. В машине было тихо, только мотор монотонно гудел, и в этом звуке было больше поддержки, чем в любых утешениях.
В деревне всё было таким, каким я его помнила и одновременно совсем чужим. Скрипучие полы, печь, холодная вода, запах дыма. Здесь не было места иллюзиям.
Первые дни превратились в бесконечный круг усталости. Серёжа плакал, я качала его, засыпала на ходу, просыпалась от каждого звука. Мама смотрела на меня с болью, отец молчал, и это молчание давило сильнее любых упрёков.
Через две недели он позвонил снова.
— Ну как вы там? — сказал он весело. — Как мой сын?
— Мы живём у родителей, — ответила я спокойно. — У тебя всё хорошо?
— Отлично, — рассмеялся он. — Слушай, я скоро вернусь, заеду, понянчу наследника. Соскучился даже.
Наследника.
Он звонил регулярно, говорил ласковые слова, но между этими словами не было ни ответственности, ни участия, ни желания быть рядом.
А потом мне прислали фотографию. Женщина, кафе, его рука на её плече, его лицо — счастливое, живое, настоящее.
Подпись под фото была короткой и беспощадной: «Лучшее решение в моей жизни».
Я смотрела на экран, потом на свои руки, на спящего сына, и в этот момент окончательно поняла, что он не просто уехал отдыхать.
Он ушёл.
А мы остались — в холодном доме, в новой реальности, где боль стала фоном, а надежда — единственным, что ещё удерживало меня на поверхности.
